español
 
«Забери у него карандаш – и он думать перестанет»
Не мною замечено (но и мною тоже), что кого бы ни рисовал художник, он
всегда невольно рисует свой автопортрет. Борис Луговской похож на своих
персонажей: головастый, круглоглазый. Сибирское лицо, так что чуть ли
не заранее догадываешься: родился в деревне под Томском.
Вообще-то, несколько лет назад я уже знакомилась с Борисом Луговским и
его женой Розой Каналес на ARCO – международной выставке-ярмарке
современного искусства в Мадриде (все мы были там просто
любопытствующими зрителями). Но потом мы забыли друг друга и теперь
знакомимся второй раз – на выставке, опять же в Мадриде, которая
называется «VI Европейский салон религиозного и культурного наследия».
Здесь Борис выставляет свои картины-иконы, а Роза в данном случае при
нём – «паблик релейшн».
Признаться,
когда Роза сказала мне по телефону, что Борис выставляет своё
«религиозное искусство», я слегка заскучала: общалась я с нашими
художниками, которые в своё время активно переключились на писание икон
и роспись церквей – от своего имени они не говорят, говорят всегда от
имени великой традиции, к которой относятся с трепетом учеников,
боготворят канон и с необыкновенной серьёзностью преподносят свою
религиозность.
Но Борис ещё и рта не открыл, как стало ясно: здесь всё не так. Его картины меня обезоружили.
Не зря он потом сказал, что его задача – «забить в зрителя гвоздь». Забил-таки.
Пока я подбирала слова, чтоб выразить странное ощущение от его картин,
он сам пришёл мне на выручку: достал альбом, посвящённый самому
древнему коптскому храму в Каире, и показал тамошние иконы. Написаны
они, когда в России ещё и христианства-то не было принято. На них –
библейские персонажи с большими круглыми головами, выразительными
лицами – марионетки в божественном кукольном театре. Действительно -
похожи на персонажей Бориса.
Копты – египтяне христианского вероисповедания, вера их многими чертами
близка русскому православию. С 1997 г. Борис, в составе большой
международной команды, участвовал в реставрации этого храма.
Борис – высокий профессионал. Он «учился везде, где только можно», по словам Розы.
- Он всю жизнь только рисует. Когда он был маленьким мальчиком,
учительница сказала ему, что он хорошо рисует, - и он поверил. Рисует
каждую минуту. Боря думает карандашом. Мне кажется, забери у него
карандаш – и он думать перестанет.
В томской деревне не было бумаги – Боря замазывал белилами газетные
листы и поверх – рисовал. Из Сибири семья - мать и пятеро детей -
переехала в Крым. В 10 лет он сам написал письмо в республиканскую
среднюю художественную школу в Киеве – и поступил. Потом -
Крымское художественное училище, где, кстати, и познакомился с Розой,
потом - Академия Художеств в Ленинграде. Академия набирала каждый год
лишь пять человек на реставрационное отделение – Борис прошёл (Роза,
увы, оказалась шестой и смогла определиться лишь вольнослушательницей).
Там он узнал искусство до самых «потрохов». Не каждый художник изучал
академический курс «Фальсификация»! Им ставили, например, «голландский»
натюрморт – они должны были писать его в технике голландцев, красками,
изготовленными по голландскому рецепту. Или написать картину a la
Тициан. Физика, химия, история – всё нужно знать для профессии
реставратора. Тогда бытовали споры: должен ли реставратор быть
художником или нет. С одной стороны, вроде – да. С другой – вроде нет:
а то ещё увлечётся и такой отсебятины «нареставрирует».
Борис «увлекается» в своих картинах.
- Где кончается икона и начинается картина? – спрашиваю.
Ответ Бориса прост:
- На картине нет надписей, а на иконе есть.
Я допытываюсь дальше: пишет ли он с религиозным чувством?
Ответ немного уклончив. Он показывает фотографию: огромное ретабло
испанской церкви. На лесах фигурка – Борис в работе. «Я, наверное,
тысячу часов провожу в церкви, когда пишу ретабло. Один на один с
работой. Я не позволяю никому входить, даже священнику. И я должен
создать образ, в который поверят все: и прихожанин, и священник, и
историк. Наверное, я могу сказать, что религиозное чувство у меня есть,
но на службы в церковь я не хожу».
Не трогает его и разница между католическим и православным каноном.
Расхождения, мол, вообще только с Ренессанса начались – когда западная
церковь в живописи всё более стала сворачивать на светский путь. Он
расписал одну церковь на Украине. Он написал ретабло в церкви в деревне
Сан-Мартин-де-Монтальбан (из этой деревни происходил отец Розы, так
никогда и не вернувшийся в Испанию из России, и в этой же деревне Роза
и Борис прожили свои первые годы в Испании).
 Борис был членом Союза Художников, что автоматически обеспечивало
художнику в СССР заказы и, следовательно, материальную стабильность.
Диорамы в Одесском порту, настенная живопись, мозаики и т.д. Мама Розы,
крымский винодел, тоже помогала с заказами – оформить дигустационный
зал, например.
- И Ленина приходилось рисовать?
- Один раз и с большими проблемами. Возник серьёзный спор из-за уха – на месте ли?
- Нет, а всё-таки: чувствовался идеологический нажим?
- Нет. Я там был совершенно свободен. И здесь тоже. В профессиональном плане ничего не поменялось.
Роза вставляет замечание:
- Потому что ему всё – всё равно. Я по возможности всё решаю. Он даже
письмо из банка отдаст мне – чтоб я открыла. В России у нас проблемы
денег не было. Прав оказался наш преподаватель философии: все проблемы
– в запросах. Здесь, в Толедо, мы купили большой дом-дворец. Ему тысяча
лет. Он сейчас реставрируется. Теперь мы навсегда зависим от банка.
- А зачем вам такой большой дом?
- Смотри, мы приехали в 1991 году в Испанию с двумя чемоданами. А
теперь у нас два полных дома картин. Хотим сделать что-то вроде
выставочного зала, и чтоб там же работала моя школа. Может быть, будем
приглашать художников из России. У нас нет наследников, поэтому мы
думаем о том, чтоб оставить этот дом городу.
май 2005
|
